Перефразируя известное: можешь не говорить - не говори...

А что раньше, выходило говорить?

Если кто-то "не выходит говорить", то, вероятно, ему стоит ещё посидеть подумать, набраться внтуреннего опыта, а затем научиться его формулировать, и уж тогда он выйдет во всей красе (и у него получится высказаться). Потому что уапомянутые ниже "деревянные неуклюжие обороты" свидетельствуют не о лингвистических проблемах, а об отстутствии автора. Нет автора - нет стиля, и субъект письма пользуется любыми "примерно подходящими" ходульными оборотами из других книг или просто с улицы. Когда высказывание личное, когда его смысл прожит и усвоен, нужные слова находятся сами собой. 

Смешно слушать, что современный философ "раздёрган". Если человек погружён в обыденное, неспособен абстрагироваться ("оседлать тигра", как говорят тантрики и буддисты), он не философ, а человек с дипломом. Умение воспарять в сферы над плоскостью обыденных забот и общественных отношений, обладание стилем и оригинальные мысли - черты философа, которые приходят к нему вместе и взаимосвязанно, когда он становится философом.

Насколько я понял, предлагается речь рассматривать как практику внимания. То есть вот человек говорит. Предполагается, что он говорит, думая, и более того, для того, чтобы думать лучше. Вот он словно прислушался к чему-то, застыв на секунду лицом, и ему на ум пришла еще одна порция мысли. Она пришла как заполнение сознания тем, что вообще-то еще не сказано, но место будущего высказывания уже очерчено. Каким-то моментальным раскидыванием подходящего к этой мысли выражения по лицу. Маленькие лицевые (не только) мышцы - это силки, в которые ловится факт будущей речи. Она еще не произнесена, но в этом мелком лицевом жесте мы зафиксировали реакцию на нее. Эта реакция на речь, которая еще не произнесена, служит предварительной записью ее. В конце концов, учась речи, мы сначала учимся реагировать на обращенные к нам слова, а уж потом обучаемся произносить что-то подобное сами. То есть обучение речи начинается с записи ее восприятия мышечными сокращениями и растяжениями. Постепенно, конечно, эти движения утончаются, локализуются, минимизируются. Но в нашем распоряжении остается сам навык записи в мышечных движениях восприятия речи. Сам "блокнот" (и "карандаш"). И вот с этой реакции на то, что еще не произошло, мы считываем то, что должно произойти. Считыванием в данном случае служит само говорение. Говоря, мы, собственно, читаем вслух. Можно читать по диагонали, а можно читать внимательно. Ну и вот, если я правильно понимаю автора, он требует внимания при считывании той записи, которую мы еще называем "пришедшей мыслью". Мы начинаем читать. Не то. Стираем. Приостанавливаем речь. "Приходит" откорректированная "мысль". Считываем этот новый вариант. Уже лучше. Но все-таки не совсем то. А, вот теперь оставляем. Все это происходит очень быстро. Проблема речи состоит (если так на это все посмотреть) в том, что перевод с языка внутримышечного письма на внешний язык звуковой речи не может нас удовлетворить, когда этот последний беден. Так получается, что письмо (исходный язык мышления) заведомо богаче устной речи. Достаточно подумать о диапазоне наших реакций. Даже когда мы воспринимаем обращенную к нам речь, то это восприятие всей ситуации речи с мимикой, телесным теплом, запахами и т.д. - речевая ситуация сама по себе включает слово только как составляющую. Но в этом же диапазоне еще и то, что вообще сознательно не воспринимается, и то, для чего есть восприятия, но не названия, и то, что может быть названо лишь приблизительно (это весь мир музыки, к примеру). В общем, мы всегда "знаем" (записываем) больше, чем можем сказать, но богатый язык сближает человека с его собственными записями окружающего и себя, а бедный язык - это отчуждение. А если посмотреть со стороны общения, то бедный язык - это запор. Может, поэтому мы и ходим с запорными лицами и соответствующей осанкой.

Мне кажется, то, что в этом рассуждении названо "оборотами" - это система ведущих (за собой речь) метафорических фигур, свойственных языку, в частности, русскому. К "истоку" (воде), "корню" (растению) и "механизму" (металлу) я бы еще добавил "стоит на почве того-то" (землю), "в атмосфере такой-то" (воздух), "разгорается спор" (огонь). Короче, я хочу сказать, что разгоняющими нашу речь силами до сих пор выступают первобытные стихии, организующие ассоциативные серии (скажем, если уж нечто "стоит на почве", то это нечто неосознанно представляется как обладающая устойчивостью фигура, в пределе куб). Приверженность этим метафорическим фигурам можно назвать "речевыми рефлексами". Интересно, что сфера действия этих первобытных рефлексов у нас так широка. Мы буквально говорить без них не можем. 

Поэт Шишков рассказывал мне историю про Курбского: когда тот сбежал в Литву, то, помимо прочего, принялся переводить греческих философов. Понятию "материя" он присвоил русский эквивалент "дубрава", через греч. хюле, лес. Вот пример философии национальным языком

В целом нужна критика обыденного русского языка. Но этим занимаются лингвисты, а философы - практически нет, так как последним не хватает квалификации. 

Хорошая подача проблемы, одной из гранью которой является комплекс недоверия к русскому языку как к языку нефилософскому. Хочется мыслить самобытно, а получается терминологически - то по-немецки, то по-английски, то по-французски.

Конечно, правда, что речь говорится не сама по себе, а по поводу, поводом служит какая-то ситуация человека, а человек весь раздерган и свою ситуацию себе мало представляет. И, кажется, правда, что смутность речи и мысли этому состоянию человека как раз и отвечает. Вот представим, что он выходит с работы и думает приблизительно так: "Ну и что я намерен делать? Теплее стало, пива, что ли, выпить?" Фраза мутная. Само собой, он спрашивает не о том, что он намерен (вопрос потому и возник, что он еще ничего и не намерен), а "чего бы мне хотелось, если бы мне сейчас чего-нибудь хотелось?". Но дальше он не задает себе вопрос: "а почему мне должно чего-нибудь хотеться? может быть, стоит следовать не желанию, а чему-то еще?", но вынуждает себя испытать хотя бы небольшое, но все же чем-то привлекательное желание. И следует в магазин, влекомый привычной тягой к дешевым удовольствиям. В итоге на месте еще одного вечера возникает заполненная привычными ощущениями дыра. А могло бы быть что-то еще. Будем ли мы возлагать вину за случившееся на непродуманное выражение "намерен", спрятавшее собой зияние на месте действительно сознательного намерения - или мы укажем на слабохарактерность персонажа, которая побуждает его выражаться расплывчато и мутно, дабы не слышать упреков совести? По-видимому, это соотносительные вещи. И если так, справедливо, что "продумывать речь без изменения практики" это ни к чему не приведет. Но только ведь продумывание речи уже в некотором смысле тоже практика. И если наш склоняющийся к пиву философ как следует подумал о выражении "что я намерен делать" - хотя бы один раз - то он, как человек, отнюдь не чуждый рефлексии, в следующий раз вспомнил бы этот аналитический опыт и заменил бы сознательно в своем размышлении о том, как бы провести вечерок, выражение "ну и что я намерен делать" на более точное, которое он в прошлый раз подобрал. И лучше увидел бы, кто он такой и о чем тут, собственно, думает.

Возможно, автономное решение (продумывать речь внутри речи) ни к чему не приведет, без изменения практики. Ведь те деревяные, неуклюжие обороты, о которых упоминает автор, тяжелые построения фраз, загроможденность языка, в значительной степени вытекают из образа жизни. Необходимость постоянного внутреннего маневра, раздробленность сознания, сосуществование в голове сразу нескольких социальных стратегий - все это рождает общую ситуацию непроясненности, которая и отражается в речи. Тут слова в простоте и ясности не выговоришь, не то, что фразу построишь, а то и текст.